– Когда вы занялись альпинизмом?
– Еще учась в НЭТИ, на втором курсе.
– А с чего это увлечение началось?
– Наверное, с книжек. В детстве весь Молитвин, и Майн Рид, и Фенимор Купер, и Жюль Верн — все было прочитано, конечно. Поэтому и занятие себе нашел примерно такое же. Мне было очень интересно путешествовать и, думаю, именно из-за этого я и начал заниматься альпинизмом.
– А как учеба и альпинизм сочетались?
– По большому счету, не особо мешали друг другу. Потому что и с преподавателями удавалось находить общий язык, хотя иногда приходилось сдавать досрочно экзамены, или, наоборот, что-то оставлять на другой семестр.
– И как к этому преподаватели относились?
– Большинство спокойно. А некоторые даже с одобрением. Тогда еще старая гвардия была жива. Инкин, зав. кафедрой ТОЭ, Соболев, декан ЭТФ… они хорошо относились. Они сами в НЭТИ учились, и у них кураж был такой.
– Учеба в НГТУ способствовала будущим успехам в альпинизме?
– Напрямую, конечно, нет. Но вообще институт — это как трамплин для всего остального в жизни. За сегодняшний НГТУ я сказать не могу (просто не знаю), а тогда у тех, кто в нем учился, формировалось такое мировоззрение, которое позволяло им чувствовать себя достаточно уверенно и в науке, и в производстве, и в других областях. Ну и, кроме того, в горах, если не умеешь думать — пропадешь. Человек, у которого нет живости ума, который не умеет просчитывать ситуацию, думать на много шагов вперед, в горах потенциальный покойник. Так что, чтобы ходить в горы, надо сначала обязательно выучиться.
– Помните ваше первое восхождение?
– Первый раз я поехал на Кавказ после второго курса. Но как-то так из нэтинской компании мы выпали и начали заново после третьего курса. Была такая майская альпиниада в г. Фрунзе. Погода стояла отвратительная, снега по пояс, а у нас ватные спальники, ботинки «Трикони» — они промокали тут же, как из промокашки были сделаны. В общем, караул полный. У меня был полуторный ватный спальник, он наполовину промок и я, когда спал, его мокрую часть от себя пытался отодвинуть к стенке. А посередине палатки у нас была лужа, и в ней плавал кораблик. Товарищ мой лежал с одной стороны лужи, а я с другой, и мы друг другу этот кораблик передували. Но, тем не менее, мне альпинистская жизнь чрезвычайно понравилась.
– Что такое для вас горы, что они вам дают?
– Трудно сказать. В основном мы, все-таки, живем дома. Но без гор было бы очень плохо. Горы — это то, что позволяет мне не ощущать себя старым. Дело в том, что в любом виде спорта мы были бы уже пенсионерами. А вот альпинизмом можно заниматься до бесконечности. У меня есть двое знакомых, одному из которых около 70, другому за 70. Один на восьмитысячник зашел в этом году, второй собирается в следующем году взойти на Эверест. У нас в это время половина людей уже закапывается, а этим хоть бы что.
– А разве в горы не молодежь ходит?
– Молодые — они для низких гор. Там, где требуется скорость, резкость. Технические маршруты, скалолазание. А чем старше человек становится, тем у него более замедленная реакция, но зато появляется выносливость. Не только физическая, но еще и в голове. Скалолазы все смеются, что высотный альпинизм — это альпинизм стариков. Кстати, молодые на высоте чувствуют себя, в основном, плохо. Физические кондиции с возрастом, может, и ухудшаются, но в детстве и юности человек не может переносить нагрузки, терпеть так, как в более зрелом возрасте. У нас молодые ребята, будучи атлетами, физически здоровыми, просто ломались на высоте, не могли себя перебороть.
– Вам случалось болеть горной болезнью?
– Горная болезнь — это недостаток акклиматизации. Каждый раз, как ты попадаешь в горы после перерыва, каждый раз идет ломка. Поэтому альпинисты, когда попадают в горы (особенно высокие) не сразу совершают восхождение, а проходят акклиматизацию. Скажем, перед восхождением на Эверест мы сначала прибыли в базовый лагерь (это высота около 5 тыс. метров) и несколько дней там отдыхали. Через несколько дней делаются несколько пробных выходов. Потом организуются промежуточные лагеря на пути к вершине. Мы сделали два лагеря подскока, то есть из базового лагеря поднялись сначала на 5600 метров, потом на 6400 метров (этот лагерь находился как раз под Северной стеной). И после каждого похода мы возвращались назад в базовый лагерь. Это необходимо, чтобы организм привык. После этого мы начали работать уже на стене, первый лагерь был на высоте 7 тыс. метров, он был в очень неудобном месте, практически сидячая ночевка. Но выше в тот момент мы не могли подняться, не хватало сил. Потом мы этот лагерь перенесли на сто метров выше, там оказалась замечательная площадка, где можно было хорошо поставить палатку. После всех этих промежуточных восхождений мы спускались вниз и отдыхали. Последний наш лагерь был установлен на высоте 7800 метров. Был еще штурмовой лагерь, который мы поставили, когда пошли на восхождение. Он находился на высоте 8600 метров.
– Как вы себя чувствуете, возвращаясь из экспедиции?
– Как после командировки. Радость. Встречаешься с семьей, родителями, друзьями. Но потом проходит несколько дней, и начинаются проблемы. Сходить в магазин, получить заработанные деньги… в общем, проблем очень много. В горах все понятно, цели определены, а дома все значительно сложнее. Поэтому в горы уезжаешь, как отрываешься куда-то в очень хорошее, замечательное место.
– Какие ощущения вы испытали, покорив Эверест?
– Мы шли втроем: я, Евгений Виноградский и Петр Кузнецов. Поднялись, пофотографировали и мысли такие: «Ну, все сделали, надо бежать вниз». Потому что очень часто проблемы бывают именно со спуском. Погода портится во второй половине дня… спуск не очень хороший. У меня друзья на Эвересте лежат, на высоте 8600, поэтому для меня спуск был очень напряженный. Мы спустились до этой высоты, немножко посидели с ребятами и пошли вниз. Конечно, ощущения, что сходил на вершину, появляются значительно позже. Когда уже спустился в базовый лагерь, выпил вина, водки, пива… только тогда происходит расслабление, наконец-то понимаешь, что взошел на такую высоту. А там об этом не думаешь.
– Какая гора была самой-самой?
– На этот вопрос ответить невозможно: горы — как жены, все любимые.
– Случалось ли так, что вам хотелось остановиться, не идти к вершине?
– Да.
– И что вам помогало идти дальше?
– Насилие. На пике Ленина у меня такое было: не иду — и все, ноги ватные. Пришлось себя просто изнасиловать. Кстати, часто это бывает не на подъеме, а на спуске, когда думаешь: «елки-палки, сесть на пятую точку и съехать вниз значительно проще, чем спуститься». На спуске многие гибнут именно из-за этого: вроде на вершину уже сходил, люди расслабляются и перестают контролировать ситуацию.
– У вас есть мечта в плане альпинизма?
– У меня не одна мечта, а несколько. Я их не делю. Это как книги: их надо все прочитать. Сегодня настроение есть, я читаю эту. Это пик Победы, Эверест, К-2… их много. И если будет возможность пойти на Эверест — то я пойду на Эверест, если будет К-2, то я пойду на К-2.
– Что было труднее: покорить Эверест или закончить НЭТИ?
– Я скажу, что и то, и другое было очень приятно.
Подготовила Э. А. Воробьева,
редактор пресс-центра
Глеб Соколов, мастер спорта, многократный призер и чемпион СССР и России по альпинизму. В 1991 г. совершил одиночные скоростные восхождения на пик Коммунизма (7495 м) и пик Ленина (7134 м). В 1992 и 1994 гг. победил в скоростных одиночных восхождениях на вершину Хан-Тенгри (7005 м), в 1993 г. — на пик Победы (7439 м). В 2001 г. в группе российских альпинистов совершил восхождение на вершину Средняя Лхоцзе (8414 м) — последний непройденный восьмитысячник планеты. В 2004 г. в составе российской экспедиции поднялся на высочайшую вершину мира Эверест (8748 м) по самому сложному и ранее никем не пройденному маршруту — Северной стене.