Но вот дверь открыта, и теперь скорее к балкону. Только сначала Зойка зажгла свет — ходить в темноте она не любила.
Свет ударил в глаза — люстра была прямо бешеная, яркая до жути, но Зойка пересилила себя — не обозлилась. В этой квартире многое раздражало ее, потому что покупалось в спешке, да и денег тогда не было на благородные, удобные вещи. Но Бог с ними, сейчас главное — добраться до балконной двери и распахнуть.
Руки легли на дверной проем. Зойка застыла, окутанная свежестью ночи. В самом деле, уже ночь, она и не заметила этого раньше. Многие окна в доме напротив темны, только в некоторых свет, и они — как розовые и голубые картинки на серой стене. Все рамы распахнуты, сквозняк колышет занавески, сероватые в ночном освещении улочки.
Ага, у Типа на пятом этаже свет горит. Сквозь открытую дверь видно, как Тип сидит в шезлонге (днем шезлонг торчит на балконе, благо, северная сторона и солнца не бывает), наверное, смотрит телевизор и вертит в руках газету. Сейчас взглянет на Зойкины окна, увидит в них свет, важно, как гусь, выйдет на балкон. По утрам тоже стоит у перил, ждет, пока Зойка раздвинет шторы. И ей хорошо бывает видно его лицо, седую шевелюру — улочка, их разделяющая, совсем узкая, как ручеек.
А что, собственно, происходит? И что это за игра, без слов и без смысла? Никогда Зойка у себя этого не спрашивала. Да и что спрашивать, что ответишь? Конечно, лицо у Типа бывает не очень веселое, когда он ждет ее на балконе, уж что-что, а это невеселое ожидание Зойка рассмотрела бы и с большего расстояния. Конечно, и сама она привыкла видеть Типа. Но не ждать. Нет, не ждать. И все-таки привыкла. И даже грустит в поездках, представляя, как Тип топчется на балконе и напрасно смотрит на ее зашторенные окна.
Но все это не ответ, правда? Да и никаких вопросов Зойка не задает. Еще Тогда стала не по-женски бояться и вопросов, и ответов, за которыми следуют перемены.
Она оглядывает весь дом. На веревках сохнут купальники и полотенца (надо же, люди на пляж ходят, в шезлонгах сидят! ), кое-где на кухоньках возятся женщины — варят, убирают, вон та, полная, на третьем этаже, все время вяжет и все какие-то яркие вещи, то малиновые, то едко-зеленые.
Парень на четвертом этаже вышел из комнаты, смотрит в сторону моря. Совсем незнакомый, и не удивительно — в каждой квартире сейчас гости, отпускники, только у Зойки глухо и пусто.
Парень стройный, голые плечи отсвечивают в зеленоватом мареве фонарей. Уставился на море, а чуть повернул бы голову — увидел бы Зойку. Почти напротив, тоже на четвертом. Мог бы протянуть руку и коснуться ее балкона. Зойка даже испугалась, вдруг правда протянет руку! Но парень не повернул головы, и Зойке стало невмоготу стоять незамеченной в раме двери.
Она взглянула на пятый — Тип сидел, как прежде, с газетой. Парень бесшумно скользнул, словно влился, в тускло освещенную комнату, стал медленно задергивать шторы. «Подумаешь! » — сказала себе Зойка и вздохнула. Парень еще какой-то миг был виден сквозь штору, потом отошел. Растворился, будто его и не было.
Тут только Зойка вспомнила, что всю дорогу домой хотела пить и что на кухне есть полная банка квасу.
Не переодеваясь, она отправилась на кухню, такую же неухоженную, как и все ее жилище. Уже наливая в чашку квас и усаживаясь на скрипучий от зноя стул, она вспомнила квартиру тети Иры, от которой только что пришла. Да, царственная женщина была тетя Ира — не просто красивая, а какая-то величественная в своей красоте. Тогда, почти двадцать лет назад, когда Зойка ее увидела впервые, тетя Ира была в разгаре счастья и благополучия. И квартира ее сияла не столько от хрусталя и полированной мебели, сколько от присутствия самой хозяйки.
– А-а, это и есть Зоенька. — сказала Тогда тетя Ира, куда-то торопясь. — Славная, очень славная. — И даже посмотрела на Зойку из-под своих прекрасных тяжелых век.
 «А-а, это и есть Зоенька.» — долго потом вспоминалось, вместе с тем взглядом. Как от озноба, съеживалась Зойка от ощущения собственной ординарности: «славная, очень славная.» — было сказано ей на ходу, сквозь недосягаемую красоту и самоуверенность — будто позволялось поприсутствовать и ей, Зойке, в этом мире, куда она вошла Тогда случайно.
И вот теперь Зойка очутилась в той же квартире, темной, как нора, наполненной каким-то жалким и жутким запахом, и хозяйка припала к Зойке и на миг задохнулась от радости и горя:
– Зоя, это вы! Боже мой, Зоенька.
О, эта старческая безысходность, словно замурованность в прошлом, где осталось все! Благополучие, муж, беззаботная жизнь за его широкой спиной, многочисленная любящая родня. А потом: вдовство, житье на крохотную пенсию, и все куда-то исчезли, растеклись — ее сестры, племянники, кого только не было возле нее раньше! . Теперь только одиночество да болезни.
Неужели этим кончается жизнь? И ее, Зойкина, тоже? Неужели неизбежно.
Но Зойка прервала размышления, от которых — ком в горле, и — как за спасением — повернулась к окну.
... Тот Тип с пятого этажа возвышается на балконе и смотрит, как Зойка пьет квас. Если совсем негромко сказать: «Хотите квасу?» — Тип наверняка услышит. Но, конечно, Зойка этого не скажет. Да и никто не сказал бы на ее месте. На ее месте.
Она оглядела кухоньку с рыжими панелями — Тогда они надумали делать ремонт и другой кваски не оказалось, — с пылью в углах, до которой не доходят руки, с вечно капающим краном. Вот ее пристанище — созданный ее руками мир, куда она устало приходит по вечерам и откуда торопится утром. И ничего уже не изменить. Она не может ничего изменить в своей жизни.
Не может или не хочет? — вопрос так неожиданно и громко прогрохотал в ее ушах, что она чуть не поперхнулась. За пустые годы одиночества она себе его не задавала.
Зойка вообще не любила вопросов. С тех пор, как кончилось Тогда. Да, последний вопрос, который слышали эти рыжие стены кухни и вислая люстра у потолка их комнаты, был коротким:
– Ты меня разлюбил?
А ответ был еще короче:
– Да.
И с этим ответом кончилось их Тогда и началась странная ее жизнь: не в прошлом, не в настоящем и уж тем более не в будущем.
... Тип постелил постель, было видно, как широко взлетает простыня, как плюхается подушка в полосатой наволочке. Потом пошел на кухню, и в тишине ночного проулка послышался звон тарелок, крышек от кастрюль — то ли Тип мыл посуду, то ли искал себе ужин. А когда щелкнул выключатель в его квартире, Зойка тоже погасила свет и пошла в комнату.
... Как обрадовалась ей тетя Ира, как гладила ее руку, как тыкалась в шкафчики в поисках конфет и все извинялась, что не может принять гостью как следует! До чего ж тяжела одинокая старость, но еще страшнее, когда приходит она вслед за счастьем и гордостью.
Завтра же пойду и куплю новую люстру, подумала Зойка, посмотрев на висящее под потолком убожество. А ведь Тогда была как будто ничего. Нет, сейчас просто невыносима. И панели перекрашу — существуют же спокойные красивые тона. Нельзя, нельзя, так уже просто невыносимо.
Окна соседнего дома погасли все до последнего. Но тот человек все стоял на темном балконе, охваченный ночной свежестью, запахом еще не увядших деревьев, близостью моря. Стоял, ухватившись за перила, и смотрел чуть вниз — на Зойкины окна.
Невыносимо, подумала Зойка, нет, это просто уже невыносимо.

Надежда Синиченко